АЗиЯ-плюс

Персоналии

|| Главная | Персоналии >

"АЗиЯ" Творческий союз

Александр Деревягин

Алексей Захаренков

Андрей Анпилов

Вера Евушкина

Виктор Луферов

Виктор Соснора

Владимир Бережков

Евгения Логвинова

Елена Казанцева

Елена Фролова

Манана Менабде

Маруся Митяева

Николай Якимов

Ольга Седакова

Татьяна Алёшина

Юрий Цендровский

Андрей Анпилов. "Новая жизнь" (О песнях Алексея Захаренкова)

НОВАЯ ЖИЗНЬ
(о песнях Алексея Захаренкова)

1.
В московской жизни и на моем горизонте ребята появились все разом, за какие-то полгода: осенью 1988-го – весной 1989-го. Казанцева и Строцев из Минска, Фролова и Захаренков из Риги. Были они одной теплейшей молодой компанией, западным форпостом новой поэзии и авторской песни. Прежняя, сдружившая их, история, осталась для нас, москвичей, за кадром. (Клубы песни, литобъединения, участие в фестивалях, праздники и будни на заре туманной юности – про это они сами расскажут, да кое-что и написали уже.)
И начался наш общий сюжет, который продолжается до сего дня.
Никто из нас еще не был тем, кем стал сегодня. Были эфемерные радужные перспективы и инстинкт к самовоплощению, не за чужой, разумеется, а за собственный счет. Друг друга мы любили и ценили как художников. И чувство это, повторяю, не прошло доныне.

Из всей компании Захаренков обладал способностью к бескорыстной деятельной любви к творчеству другого – в степени наивысшей. Порой даже казалось, что это может стать препоной в его собственной работе. Лёша не подражал никому, испытывал, конечно, разнообразные влияния, но априори (и в конце концов) стихи и песни его - лицо имели необщее. Стихи балансировали на грани каламбура, обэриутской игры и открытого лиризма. Писал Захаренков и антисоветчину, и жгучую современность, и любовную и философскую лирику, но по сути – был инструментом языка (как говорил Бродский о поэте, сам, кстати, не соответствуя своему определению). Алексей имел дело с разобранной на атомы речью, с рассыпанным алфавитом, который собирался в образы и обобщающие понятия – своевольно, органически развиваясь. «Поэта далеко заводит речь». Захаренков, казалось, не планирует, что хочет высказать, но «отдается» языковому течению. А уж речь по собственному инстинкту неизменно выводила текст на высокие, главные стихии и предметы.
Вот начало:

Всё трудней говорить,
но всё легче молчать.
Январи, январи…
тридцать три, тридцать пять,

шесть – короче слова,
семь – богаче словарь,
тридцать восемь – зима,
тридцать девять – январь…

Поди попробуй расшифруй – о чём разговор. Но вот завершение:

…Только свет – белый снег,
горячо… горячей…
только голос извне,
чей-то голос ничей!

Эй, ты кто? Отзовись,
если слышишь меня!
Это Смерть? – Это Жизнь.
Это Ты? – Это Я!

Я, ты, смерть, жизнь – все с прописной буквы.
Самые дорогие (для меня) его песни того времени имели один и тот же принцип: «разогревающегося двигателя». Начало почти случайное, еще эмоционально замкнутое. Но вдруг – просверкивает искра, сцепление срабатывает – и далее вещь летит по нарастающей, до энергетического форте. (Я почему еще мгновенно сделал стойку, когда впервые услышал Захаренкова? В середине 80-х сам так писал – имею в виду «принцип двигателя».) Из стеснения, застенчивости – к свободе, в том числе к свободе выражения лучших чувств. Чтобы не огорошить себя и слушателя-читателя – к ним подходишь и подводишь постепенно. Как говорила Сонечка в повести М.Цветаевой: «- Знаете, для чего существуют поэты? Для того, чтобы не стыдно было говорить - самые большие вещи».

Звони в меня, свети
во мне. Яви любовь.
Чтоб мимо не пройти
ни гор, ни городов,

ни женщин, в жилах чьих
еще кипит огонь,
свой белый свет включи!
Звони в него, трезвонь…
…………………………..
…Вкруг зимы хороводы водить,
дивным пеньем оттягивать сроки
для того, чтоб успеть посвятить
вечной музыке млечные строки

и однажды увидеть в ответ
как, безмолвно срывая печати,
с неба падает, падает свет
на твои дневники и тетради.
……………………………..
…С добрым утром, мой сын, как я рад.
Пересмешник, драчун и задира,
ты как прежде смеешься над миром
и не знаешь дороги назад,

и не знаешь дороги вперед —
по безвременью, по бездорожью
ты проносишься руки вразлет
над моей несусветною ложью.

И пока ты со мной — не молчи,
я не верю в иное начало.
Видишь, плачу, мне этого мало,
ты смеяться меня научи.

В начале 90-х издали мы (мы - это Лёша, он издал) альманах «Весь». И, между прочим, стихи двоих из «Веси» были включены в антологию «Строфы века». Казанцевой и Захаренкова. Значения никто этому почему-то не придал. А уж как могли бы…
Вообще, о профессиональной, общественной стороне жизни моего товарища поминать я здесь не буду. Достаточно сказать, что она успешна оглушительно.

2.
В середине 90-х поэт выдержал паузу, почти не писал. И в том, что стало появляться после перерыва, проступили черты нового. Сила, точный глазомер, экономия выразительных средств. Собственно говоря – пришло мастерство.
К первому CD Алексея написал я тогда врезку, которую можно привести почти целиком, благо небольшая:

«КОЛОКОЛЬНЫЙ ВЕТЕР

Сам Алексей Захаренков может и не отдавать себе отчёта, сколь много значит в его поэтике место рождения, взросления, проживания. Рига… Петербург… Балтика…
Отсюда – дыхание открытого пространства, скупой северный колорит, миражность образов, одиночество на берегу бытия, чувство эфемерности, подхваченности ветром…
<….>Eсли стихи Алексея Захаренкова – легки, свободны, восходящи, то музыка – сурова, торжественна и неотвратима, как шаги командора. Эти песни рождены встречным движением: улетающий стих – нисходящая, обреченная музыкальная интонация. Размеренный басовый аккомпанемент исполнят роль античного хора, голоса судьбы, гробового колокола. Так (диалог лирики и эпоса, надежды и отчаяния) устроена скорее трагическая драматургия, нежели привычная слуху авторская песня.
Ну, а в том, что попало в «кадр» произведения – все опознается как свое, наше, родимое… Советское детство, считалки, любимые книжки, фильмы, мелодии… поток скудеющей жизни, ветер случайных встреч и впечатлений…
Колокольный ветер…»

Эпос – вот что проступило в новых песнях. И чем дальше, тем вещи становились свободней от конкретного времени, от случайного контекста, не говоря – от советского-антисоветского. А в последних вещах совсем не осталось примет современности или недавно ушедшей эпохи.
На днях вышел диск Захаренкова «Зима в Эдеме». И стало окончательно ясно, как автор изменился, вырос, как отвердела рука. Всё, о чем мечталось, что было и осталось любимо – сохранилось. Но переместилось из будущего не в прошлое, а в – некую мифологическую вечность, в легенду. Любовь, братство, морское путешествие (аллегория жизненного пути), подвиг, возвращение домой – теперь они в недосягаемости саги, баллады, песни. Автор с первой строки знает, про что заводит разговор – и ведет его по сюжетной канве. Всё на месте – открытый лиризм, душевная щедрость, жгучий огонь, живой темперамент. Но ныне они как бы вставлены – в ледяную раму бессмертных сюжетов.

Если вокруг ни души –
Значит, окончился бой!
Значит, солдат, поспеши
Первым обозом домой.
Можешь забыть о войне.
Если кругом тишина –
Скоро ты встретишься с ней,
С той, что всегда у окна…
………………………….
С каждым столетием всё холодней,
Бледные звезды глядят виновато,
Словно уже провожали когда-то
Бренную жизнь на орбите своей…
………………………………..
…И надо же, сколько снега,
Как в сказке про Рождество,
Где можно свалиться с неба,
А можно упасть в него.

Ещё весела дорога
И не тяжела сума,
Ещё высоко до Бога.
В Эдеме еще зима.

3.
Примерно в 90-м, летом съехались мы – Захаренков, Строцев и я – в Минске. Среди прочих чудачеств запускали ночью по воде кораблики. Написался об этом не так давно небольшой текст:

»БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИКИ
Строцев предложил сделать бумажные кораблики.
Квартира залита июньским солнцем. Туда-сюда слоняются жены и малые дети. Мужчины с похмелья уныло курят и вздыхают, глядя в пол.
"Давайте склеим из ватмана корабли, — ни с того ни с сего мечтательно говорит Строцев, — прикрепим внутри свечки и пустим по реке…"
С непривычки я сварганиваю какое-то малограмотное корытце.
У Строцева — нечто архитектурно выдающееся — с лебединой шеей и крыльями.
Наблюдая со стороны за нашими усилиями, Захаренков то сардонически хохочет, то умоляет бросить дурачиться и пойти за пивом. Но и его часа через три пробивает. Леша, пыхтя, собирает авангардистский катамаран из пенопласта и, по-моему, на гвоздях.
…В Минске ночь.
Кораблики, как распустившиеся цветы, медленно вращаются, уплывают вниз по течению. Вот один гаснет, другой. Долго еще вдали трепещет чей-то последний огонек.
Летняя прохлада накрывает город, пахнет автомобильной листвой и водорослями. Ничто больше не отражается в черной, тихо плещущей воде.
Уплыли кораблики.»

Сам эпизод, казалось бы, ничего из себя не представлял. Но был в нем какой-то… момент истины, что ли. Одно из тех мгновений, которые делят жизнь на до и после. Мы же еще желания загадывали – чей дальше уплывет, чья свеча последняя погаснет. Но никто ничего долгодействующего, конечно, не предполагал.
Мне годами после этого мечталось написать прозу – новый «Остров сокровищ» или «Дети капитана Гранта». Как мы – Дима, Леша и я – поплыли по морям, про наши приключения и дружбу. Вроде того, что потом прочитал у Юрия Коваля в «Суер-Выере», но в более детском бы духе.
Почему-то это не удалось. Мечта разошлась по другим стихам и песням.
Но это получилось у Захаренкова.

…Был кораблик хрупок и мал,
В час ночной с руки - по реке
Ветер подхватил, побежал,
Задрожал, растаял в строке.

Песня за песней, сюжет за сюжетом (никак это, кстати, вслух не декларируя) – он пишет одну историю в разных личинах. Об идеальном плавании. «Пароходик», «Летучий голландец», «Вниз по реке». (Не говоря о вещах, где тема плавания угадывается подспудно. В образе дороги, пути, возвращения и т.д.)

Уже грядут времена!
Едва прольются дожди,
Река поднимет со дна
Останки белой ладьи.
Ударит лебедь крылом,
Сверкнет монетка в руке,
И мы с тобой поплывем
Обратно вниз по реке…
<………………………. >
А выше, выше зарниц,
Там, где кончается снег –
Круженье тысячи птиц
В преддверье тысячи рек.

«Со дна останки белой ладьи» - это бумажный кораблик со дна Свислочи.

Послание нам от поэта: мы проживаем, чем бы не были заняты и как бы не сложились судьбы, - вечную песню, илиаду и одиссею, книгу бытия.
А уж я-то… - точно чувствую и знаю, что на Летучем голландце есть место и для меня, что я – там.

…Я вновь пройду вдоль островов
По всем прибрежным кабакам,
Я всех найду до одного.
Мы вновь ударим по рукам!

И Томми – лучший канонир,
И Билли – яростный кулак…

…Ну, вот кто-то из этих двоих.


Андрей Анпилов
15.03.08

Алексей Захаренков