АЗиЯ-плюс

Персоналии

|| Главная | Персоналии >

"АЗиЯ" Творческий союз

Александр Деревягин

Алексей Захаренков

Андрей Анпилов

Вера Евушкина

Виктор Луферов

Виктор Соснора

Владимир Бережков

Евгения Логвинова

Елена Казанцева

Елена Фролова

Манана Менабде

Маруся Митяева

Николай Якимов

Ольга Седакова

Татьяна Алёшина

Юрий Цендровский

Избранное. Часть 2

СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ

Труд Гертруды окончен.
Одинокие Римы,
смотрят люди в оконце,
уши – парные рифмы.
Личики как яички,
на челе – единички.
Смотрят люди в оконце:
в каждой лампе – огоньце,
у Луны молока нет,
а Луна – молодая.
А два уха людские
при Луне – ледяные.

Я иду по Афинам
скифом – по анемонам.
Колизея колонны.
Вам, Варшава, – каналы.
Прага из парафина.
Эст – в холмах Парфенона.
На Монмартре – Манхэттен…
Въезд в Фонтанку под ливнем,
Медный Всадник – макетом,
цепь на мостике львином.
У оконца Ленива
ждет меня, – Михаила:
я бутыль люминала
взял за рубль в магазина.
Я смотрю с интересом:
Кесарь я или слесарь?

О не от люминала
под луной Ленинграда,
я умру до Урана
в трюмах рудник-Урала,
нет в тех трюмах оконец,
околем у околиц
незапамятным Киршей,
как предсказывал Китеж.

Над Евангельским ранцем
откуют совы свиста
в русском, в райском и в рабском –
в трех синонимах смысла.

Завтра звездное солнце
закукует в оконце.
Встанут в странах со млатом
Труд, Отвага и Младость!
Им ли гримы Гертруды,
ильмень-грифельны грусти…

Жизнь моя! Ты – мечталка,
с рифмами дурачонка,
старушенца-мальчишка,
стариканца-девчонка.
О одумчивость духа!
Тяга к девобелугам…
У меня вот два уха.
хладно им, бедолагам!


Из книги «Тиетта» (1963)

* * *
В твоих очах, в твоих снегах,
я, путник бедный, замерзаю.
Нет, не напутал я, - солгал.
В твоих снегах я твой Сусанин.

В твоих отчаянных снегах
гитары белое бренчанье.
Я твой солдат, но не слуга,
слагатель светлого прощанья.

- Нас океаны зла зальют... –
О, не грози мне, не грози мне!
Я твой солдат, я твой салют
очей, как небо, негасимых.

- Каких там, к дьяволу, услад!
Мы лишь мелодии сложили
о том, как молодость ушла,
которой, может быть, служили.


Из книги «Тридцать семь» (1973)

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ 1973 ГОДА
В кровавых лампах оплывших окон – фигуры девок!
тела на лапах в лохмотьях елок, – о, жизни древо!

В очках все очи, сосцы – под лифчик, пупки под пряжки,
под животами пониже – листик, а дальше ляжки,

зады мы любим, они – как солнца! – а возле, возле
младые люди, и все в кальсонах, и все в волосьях,

и очень сзади, и очень спереди хвостаты:
чуть-чуть де Сады, страдальцы спермы, чуть-чуть кастраты,

им – катапульты, электро-списки, дела! девизы!
графин капусты, конфетку спирта, каркас девицы,

есть гастрономо-и-астрономио-бутылки,
есть труд и Тартар, а остальное – блюдет будильник.

В оплывших окнах – дыханье Духа! – муляж к муляжу:
и око в око и ухо в ухо и ляжка в ляжку!

Так неужели всегда так будет: бессонниц купол,
теней ущелье – театр Кабуки, кривлянье кукол?

А там – как пели? В стаканах стенки цвели кристаллы.
Крутил Коперник по небу стрелки, шумел костями.

А там – в сортирах не брезжил, таял звонок в брезенте.
Луна светилась, как золотая башка бессмертья!

Так неужели ты так и тонешь в огне огромном,
душа моя – слепой детеныш, бред эмбриона?


* * *

Я оставил последнюю пулю себе.
Расстрелял, да не все. Да и то
эта пуля, закутанная в серебре, -
мой металл, мой талант, мой – дите.

И чем дальше, тем, может быть, больше больней
это время на племя менять.
Ты не плачь над серебряной пулей моей,
мой не друг, мой не брат, мой – не мать.

Это будет так просто. У самых ресниц
клюнет клювик, – ау, миражи!
И не будет вас мучить без всяких границ
мой ни страх, мой ни бред, мой – ни жизнь.


* * *

Я вышел в ночь (лунатик без балкона!).
Я вышел – только о тебе (прости!).
Мне незачем тебя будить и беспокоить.
Спит мир. Спишь ты. Спят горлицы и псы.

Лишь чей-то телевизор тенора
Высвечивает. Золото снежится.
Я не спешу. Молений-телеграмм
не ждать. Спи, милая. Да спится.

Который час? Легла ли, не легла.
Одна ли, с кем-то, – у меня – такое!
Уже устал. Ты, ладно, не лгала.
И незачем тебя будить и беспокоить.

Ты посмотри (тебе не посмотреть!),
какая в мире муть и, скажем, слякоть.
И кислый дождь идет с косой, как смерть.
Не плачу. Так. Как в камере. Как с кляпом.

Ночь обуяла небо (чудный час!).
Не наш. Расстались мы, теперь – растаем.
Я вышел – о тебе. Но что до нас
векам, истории и мирозданью?

В такие вот часы ни слова не сказать.
А скажешь – и зарукоплещут ложи.
А сердце просит капельку свинца.
Но ведь нельзя. А то есть – невозможно.

Не подадут и этот миллиграмм.
Где серебро моей последней пули?
О, Господи, наверно, ты легла,
а я опять – паяц тебя и публик.

Мои секунды сердца (вы о чем?!).
Что Вам мои элегии и стансы?
Бродяги бред пред вечностью отчет –
опавшим лепестком под каблуками танца!

Нет сил у слов. Нудит один набат
не Бога – жарят жизнь тельцы без крови!
Я вышел вон. Прости. Я виноват.
И незачем тебя будить и беспокоить

было…


ЗАВЕРШЕНЬЕ

Завершено. Книге нашей конец.
Храм, - и живи! Гнезда-ласточки птиц.
Цоколь злащен. В цепях фундамент колец.
Фрески – моей любви, Женщина, или твоих лиц.

Тебя отобрали, моя, отобрали от «О».
Брал кто хотел, - о, эта ярмарка хамства Сарая!
Брали больней, чем от ребра брал Бог,
Дух сотворяя, Круг сотворяя. Двух сотворяя.

Храм – хоронили: ласточек – в око, в лет,
злато лизали, кольца – для уха черни,
фрески – по камушку, чтобы дышал живот,
у очага, чтобы каждый кирпич – для чтенья.

Что ты наделал, я? Смерть двух сердец –
ужас! – в кроватях предательств читателей, чтиц,
в склянках лекарств, в свекольниках вин книге нашей – конец.
(Балл библейский! Теперь – типографский текст страниц).

Тебя отобрали, моя, от «О», и ор
вранов бенгальских морей двух душ – суп с сухарями! –
с травкой теперь жует трудящийся хор,
день сотворяя, дом сотворяя, дуб сотворяя.

Ты, мой соратник! По буквам тебя любил.
Кровь отливал в колокола текста.
Книге – конец. И тебя уже убил,
хоть еще ходит где-то имя твое и тело.


Из книги «Куда пошёл? И где окно?» (1999)



* * *
Рисованье кувшина, будто он ню,
рот, неспящий, при полной луне засыхает,
это память вибрирует в желтых тонах,
рученьки белые, лягут.
Это волки кричат с далёких камней,
слышимы беглый огонь, и луна, и бокалы,
плач забытых теней, берег смытых дней,
ночи безумные, очи!
Небо не ценит, если металл устал,
и поднимает удар на летящих, неловко,
и срываются корабли с механизмов туч,
рученьки белые, бьющиеся.
Тех, кто любил, никому не скажу,
лодки не слёзы, их крепят цепями,
ночи безумныя, рученьки белыя,
ночи да очи!


Из книги «Флейта и прозаизмы» (2000)


Дар напрасный, дар случайный,

что ж ты вьёшься надо мной,

что ты ставишь в руки смерчи,

эти речи у немых?

Что ж ты бьёшься, как астральный,

в шелке листьев кимоно,

разобьёшься, и оставит

лишь рисунки на камнях.

Луны сникли, вина скисли,

дух уходит через рот,

как тоскливо в этом скользком

грязномирье, - от чудес!

Смерть на веслах, на пружинах

под коленями стоит,

и зубами перед жизнью

ничего не говорит.

Неповеды, немогумы,

что срисовано у букв?

Смерть зовётся по-другому,

с пеной красится у губ.


14.
Но нет! Мы были! а я говорю – нет,

как Нибелунги, раз их нет на сцене,

и отняты только юность и м. б. ж-знь,

но Троя, Египет, и Дарданеллы с нами.

Перед нами дрожали Дарий и Тамерлан,

когда мы ставили перед войском голые ладони,

от рёва морей до гремучих песков

как мы стояли на куполах, отводя оружье.

Убиты заряды, живут пыжи,

а помнится конница всех реляций,

не хочу ни страны, ни струны, ни войны,

а продолжаю ставить руки.

Пой! Не поётся! Живи! Не могу,

не живётся небесный алмаз в известной слизи,

как не летится, когда с билетом рейс,

как Небо низко, и каплет, и каплет!

Как не найдёшь живоговорящие глаза,

как ни наденешь голову, она сквозная,

как ни бьёшь копытом эту тупую Ось,

выбьешь только свою ногу из колена!

……………………………………………..

Сердиться не надо, мы ведь в стремени случайно,

сурдинок не надо, что несбыточная мечта,

сэр, дикций не надо, как порошок – и эта тайна.

Септимы, помада, – в этом тайме – «красота»!


45

В ту ночь соловей не будит меня,

в ту ночь была тишина,

в ту ночь на ветре пел соловей

с вершины Черной горы.

И Он у ног положил туман

и капли бронзовых слёз

за всех бездомных и кто не смог

дойти до Черной горы.

И кто не смог долететь до звёзд,

и кто от Солнца устал,

за всех, кто плыл и кто не смог

доплыть до Черной горы.

И, полон слёз, Он стоял на льду

вершины Черной горы,

за всех воздушных, морских, земных

включил Трубу тишины.

И стало так, и такой покой,

что и соловей не смог.

– О спите, спите до Новой Зари!..

А люди были мертвы.




















Виктор Соснора