АЗиЯ-плюс

Летопись

|| Главная | Летопись >

ОФИЦИАЛЬНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ организаторов Сцены «АЗиЯ+»

Лауреат международных конкурсов ДМИТРИЙ ИЛЛАРИОНОВ, гитара (СПб., Концертный зал "Яани Кирик", 20.12.12))

Алексей ЗАХАРЕНКОВ и Евгения ОШУРКОВА (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 7.12.12)

ВЛАДИМИР БЕРЕЖКОВ (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 22.11.12)

"НОВЫЙ ИКАР" Презентация-перформанс CD-альбома Виктора Луферова (Москва, Центральный Дом журналиста, 14.11.12)

ЮРИЙ НОРШТЕЙН. Творческий вечер режиссера, художника-аниматора. Совместно с издательством "Вита Нова" (СПб., Концертный зал у Финляндского, 13.11.12)

Лауреаты международных конкурсов Татьяна МАСЛЕННИКОВА, скрипка, и Инесса МАРТИРОСЯН, ф-но (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 1.11.12

ЮЛИЯ МИХЕЕВА И "На Четыре Стороны" (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 27.10.12)

Лауреат международных конкурсов АНАТОЛИЙ ИЗОТОВ, гитара (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 12.10.12

ТАТЬЯНА АЛЁШИНА "Элегия для Марины" (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 1.10.12)

ЕЛЕНА ФРОЛОВА. "ГРУШИНСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ – 30 ЛЕТ (ЧЕГО?)"

Вы ждете каких-то описаний наших ощущений от нынешнего Грушинского фестиваля?
Да, я понимаю. Я сама их жду от себя - настолько я была оглушена всем там происходившим: шумом, гамом, какими-то орущими (видимо, песни) голосами, приветственными агрессивными воплями (как я понимаю, радостной встречей любимых авторов и их песен).
Для меня все слилось в какой-то дикий, древний ритуальный праздник кочующего варварского народа - ритуал, в котором я ничего не понимаю, но присутствую как случайный путник (радостная, ниспосланная свыше жертва богам, вкрученная в этот общий обряд, ибо без жертвы какой же праздник).
Костры разведены. Нервы, как кони, вздыблены. А вот и арена, где должна происходить смертельная схватка, во время которой будет решена твоя дальнейшая судьба: жить тебе или умереть. Конечное решение за толпой – как она решит: помиловать (знаком, во всеобщем гнетущем молчании или невыносимом крике толпы, служит поднятый вверх большой палец руки) или казнить (соответственно, большой палец руки опущен вниз).
Разве что-то изменилось за это тысячелетие?
- Здравствуй, Гора! – беспомощно восклицает маленькая фигурка, плывущая по протоке реки на большой гитаре-сцене.
- А-а-а! – орет слившийся в один рык голос пятидесяти тысяч человек. (Да и тысячи бы хватило для внушительности.)
Чего лично я ждала от этого огромного чудища-существа, огромного стихийного зрительного зала, называемого «Горой», выходя одна со своей гитарой на этот жертвенный аналой, торжественно называемый сценой или «Гитарой»?
«Зачем мне это нужно?» – спрашиваю я себя. Испытать острые ощущения «непризнанного гения», «гласа, вопиющего в пустыне» человеческой отчужденности?
Не знаю. Сам фестиваль и все, на нем происходящее, пугающее и притягивающее (каким-то своим далеким сходством с тем, что еще так живо в каждом из нас - живом: дикой стихийности природного, сорвавшегося с цепи цивилизованности человека) – так и остался для меня загадкой.
Неужели я жду чего-то невозможного? Что вся эта толпа притихнет в нахлынувшей нежности всеобщего единения небесной любви друг к другу и станет слушать тихие, светлые песни грусти и обреченности человеческой любви и жизни?!
Что вся эта толпа трехсоттысячная вдруг вернет себе не подобие земной распри, а подобие божественной единой мировой души? (Тоже мне, Антигона!)
Как же глупо!!! Как невыносимо глупо быть полным идиотом, вместо того, чтобы просто любить эту жизнь такой, какой она тебе дана! Именно такие вот «идиоты» все всегда и портили, и заставляли человечество начинать все сначала, вместо того, чтобы идти дальше, сокращая расстояние между возможным и существующим.
Я бы хотела полюбить эту жизнь такой, какой ее вижу, грустно оглядываясь вокруг. Но вместо этого я почти машинально ищу защиты в том совершенном, которое пока еще невозможно испортить вмешательством человеческого понимания «красоты»: я поднимаю глаза на звезды, если это ночь, слежу за полетом птицы, если это день, смотрю на эти прекрасные Жигулевские Горы и сосны, вросшие в пологие горные склоны с таким изяществом и неистовством, какое было, быть может, только у древних греков, так любивших ту жизнь, которая у них была. Это – «вокруг» – единственное, к чему хотелось обращаться, когда была необходимость выходить на сцену, и петь в гудящее, горделивое, говорливое, не хотящее прислушиваться к тебе, человеческое пространство. Я пела звездам, птицам, деревьям… Благо, что они были вокруг, хоть и оглушенно-заглушенные спущенным с цепы диким человеком-зверем. Да еще, быть может, тем душам, чей чуткий слух готов был принять мои песни не только сквозь толщу стоящего вокруг шума, но даже сквозь небытие свое (это, наверное, даже проще, ибо душа слышит только душу и ничего лишнего).
У меня было полное ощущение по возвращении домой после фестиваля, что я вернулась с войны, где, правда, не видела смерть, но была свидетелем воскрешения из небытия. Из всего оглушившего меня (физически и психически) именно это событие стало для меня самым ярким.
Так получилось, что на нынешнем фестивале я была одним из членов жюри, которые брали на себя груз права решать, кто же нынче лучший из («худших», как я понимаю, ибо «лучшие» были в роли судей). И все шло, как всегда. Но вот на сцену вышел мальчик, который едва удерживал гитару, ибо, если бы гитара была в вертикальном положении, то они бы по росту были бы примерно одинаковые. Но как только он заиграл - все замерли, ибо под его руками рождалась сложная гитарная партия. Вступление к песне, которую я очень хорошо знаю и люблю. Это была одна из песен Андрея Крючкова «Попутчик».
Для тех, кто знает, кто такой Андрей Крючков, кто слышал его голос, и слышал, как он играет на гитаре, можно представить всеобщее оцепенение, ибо этот мальчик играл один в один гитарную партию самого Андрея. А потом запел…

Отложим на завтра заботы, которых по горло,
Случайный попутчик, мы только под утро уснём.
Под топот бегущих колес и под гомон вагонный,
Давай, потолкуем с тобою о том и о сём.

Скажи, отчего нас на искренность тянет?
Как лошадь в буране находит дорогу домой,
К случайным знакомым, Бог знает, какими путями,
Бредут наши души в надежде на свет и покой.

Стаканы звенят о бутыль, о, две тихие ноты!
Окно занавешено снегом - не зги не видать.
Треть века прошло в ожидании лётной погоды -
Боюсь, что теперь разучился летать.

Судьба безмятежно катила, и я был спокоен,
Когда на запятках дремал с отрешённым лицом,
И кто ею правил, и как же случилось такое,
Что я невзначай угодил под её колесо.

Мне б раньше очнуться, хотя бы на долю минуты,
Пугает ночами надежд моих нищенский вид
И жизнь миновала, пока дожидался дебюта,
И голос, как прежде, едва ли уже зазвучит.

Сойдёшь на глухом полустанке - по крышу сугробы
И, может быть, вспомнишь о том через тысячу лет,
Как ночь коротали и как потеплели мы оба,
Когда наши души, обнявшись, летели на свет.
(Стихи В. Ярюхина)

Чистый мальчишеский голосок шел по тем же интонационным тропинкам и дорогам, которые когда-то наметил неистовый поток Андреева голоса.
Это было возвращением… Возвращением Андрея к нам, уже почти отпустившем его насовсем туда, куда он так упрямо рвался, оставляя нас здесь одних, без себя, без своего голоса, осиротевших и потерянных.
Три года назад, когда до меня донеслась весть о том, что Андрея больше нет - ничто во мне не дрогнуло, ибо я не поверила в это известие. Для меня это не было тем, что (наверное) вкладывается в понятие «смерть», это было больше похоже на какое-то долгосрочное расставание, как эмиграция в далекую сторону, куда не так-то легко добраться и откуда не так-то легко выбраться. Но ничто во мне ни на секунду не могло допустить мысль о том, что это «далекое» – навсегда.
Этот мальчик (ему всего-то лет шесть, не больше) чисто и ясно вернул мне настоящее - без того Андрея, которого уже нет. Он вернул мне Андрея другого – нового, которого еще предстоит узнать, заново открыть и полюбить. Через тихий детский голос вернулся неистовый мужественный плач Андрея по всем нам, им оставленным.
Я не бунтую, я понимаю, что именно такое стихийное пространство, какое представляет собой теперь Грушинский фестиваль, и может дарить нечто подобное.
Мне есть за что ненавидеть и благодарить это нечеловеческое столкновение человеческих судеб, амбиций, жизней, характеров.
Я совершенно не знаю, что сказать о том и о тех, ради кого собирается вся эта человеческая масса, - о бардах. Кто они (мы)? Что заставляет нас петь, а их - слушать? То, что некогда сакральное (один пишет, другой - слушает) превратилось нынче в ярмарку (в лучшем случае) и в рынок (в данном случае) – мне не хочется говорить. Это – есть, и не мне решать, кому и насколько это нужно. Более того, это один из решающих моментов появления многих там, но главное - что-то иное, касающееся лично каждого человека, просто – человека. Мне хотелось понять, ЧТО лично я, как человек, наделенный душой и сердцем, там делаю?
Ищу? Что? Песню? Голос?
Когда случалось чудо услышать там, на фестивале (все-таки что-то там можно было услышать иногда) песню или голос, поразивший меня, я не задавала себя вопроса: что я тут делаю? – Мне было понятно. Но когда чуда не происходит… Хочется идти туда, где есть надежда, что оно произойдет, – и ты услышишь то, что вознесет душу и сердце к небу.
Мне никогда не узнать, чего ждут люди, приезжая на фестиваль, наверное, каждый своего чуда – встречи, прощания, узнавания. Чего вообще человек ждет от этой жизни, и от песни, как единственно понимающей самую суть ожиданий? Наверное, наши ожидания похожи, но узнавания – очень различны. То, что узнает и приветствует в этом узнавании, с позволения сказать, толпа, мне совершенно не понятно, так же, как никогда не понять, почему не узнает того (и не приветствует), что для меня является безусловным чудом узнавания. Неужели мы все такие разные?
Я ни в коем случае не оспариваю права того, что звучит и принимается на Грушинском фестивале, как открытие и откровение, - просто удивляюсь тому, насколько для меня открытием это не является.
В общем, я понимаю, что, кажется, ничего не понимаю. Но хочу понять (вот беда!).
Наверное, я бы хотела, чтобы появилось то, что нас бы – разъединенных – объединило. Но этого голоса, этого явления – нет. Может, оно существовало, но когда-то, когда мне этого еще не нужно было.
Высоцкий. Окуджава. Все те, что нынче существуют по совсем иным законам, чем мы здесь (хотим мы того или нет). Но ведь в данном случае есть большинство, которое все-таки чем-то (кем-то) объединяется… и меня оставляют в полном одиночестве или, все-таки надеюсь, просто в меньшинстве. Почему? Чем мы друг от друга отличаемся? Мы ведь один народ?
На самом деле этот вопрос меня давно занимает, и нынешний фестиваль только усугубляет вопрос, на который я пока не могу найти ответа.
Кто мы? Кто мы друг другу? Мы – народ. Почему у нас такие разные ценности? Почему мы так далеки друг от друга?
Эти вопросы можно было бы и не задавать. На них есть ответы. Но не у меня. У меня их нет.
Я просто хочу идти со своими песнями туда, где они нужны – вот и все. Думаю, что это нормальное желание любого пишущего и поющего – быть услышанным (хотя бы, если не понятым). Я понимаю, что Грушинский фестиваль совсем не то место, где могут дать право быть. Только право быть униженным и оскорбленным во всеобщем пьяном разгуле. Но разве для этого появлялась песня? Да и сам этот фестиваль когда-то? Так чему нынче исполнилось 30 лет? К чему мы шли все эти 30 лет? К чему пришли? Не стоит ли остановиться и задуматься? Прежде, чем идти дальше туда же.

Было, конечно, (во всем этом, естественном для большого стихийного скопления потерянных людей, – безумии) и то, что можно назвать душевной стороной: мои друзья, наши зрители, которые отыскивали нас на той площадке («Зазеркалье»), которую нам любезно предоставили наши самарские Галя и Саша Роттенберги (так бережно сохранившие ее для нас, сквозь все, что неизбежно пронизывало сам фестиваль и его изначальную идею), создаваемое нами песенное пространство, которое предполагает, конечно же, совсем иную атмосферу вокруг них, но мы упрямо несли свои сокровища тем, кто в них нуждался. Все это стоит того, чтобы это воспеть отдельной сагой. И может кому-то и посчастливится эту сагу создать.
Есть еще многое, о чем стоило бы сказать, вспомнить, хотя бы просто – упомянуть, но сейчас все мое сознание занимает только одно: куда мы все движемся? И куда иду я?
Если не понять, то хотя бы попытаться найти ту дорогу, по которой я могла бы спокойно уйти от этого коллективного безумия в свое собственное, единственно мне предназначенное Богом и судьбой: безумие или прозрение.
За сим, благодарю за теплую компанию своих родных и любимых друзей, за доверие и мужество тех, кто пытался нас услышать и организаторов этого «стихийного бедствия» за возможность испытать свои силы перед настоящей дорогой или битвой.



Ваша Елена Фролова.


Грушинский фестиваль - 2003