АЗиЯ-плюс

Летопись

|| Главная | Летопись >

ОФИЦИАЛЬНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ организаторов Сцены «АЗиЯ+»

Лауреат международных конкурсов ДМИТРИЙ ИЛЛАРИОНОВ, гитара (СПб., Концертный зал "Яани Кирик", 20.12.12))

Алексей ЗАХАРЕНКОВ и Евгения ОШУРКОВА (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 7.12.12)

ВЛАДИМИР БЕРЕЖКОВ (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 22.11.12)

"НОВЫЙ ИКАР" Презентация-перформанс CD-альбома Виктора Луферова (Москва, Центральный Дом журналиста, 14.11.12)

ЮРИЙ НОРШТЕЙН. Творческий вечер режиссера, художника-аниматора. Совместно с издательством "Вита Нова" (СПб., Концертный зал у Финляндского, 13.11.12)

Лауреаты международных конкурсов Татьяна МАСЛЕННИКОВА, скрипка, и Инесса МАРТИРОСЯН, ф-но (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 1.11.12

ЮЛИЯ МИХЕЕВА И "На Четыре Стороны" (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 27.10.12)

Лауреат международных конкурсов АНАТОЛИЙ ИЗОТОВ, гитара (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 12.10.12

ТАТЬЯНА АЛЁШИНА "Элегия для Марины" (СПб., Музей театрального и музыкального искусства, 1.10.12)

ОЧЕНЬ ГРУСТНО СТАНОВИТСЯ ОТ НЕКОТОРЫХ ВЕЩЕЙ. Беседа Анатолия Гуницкого и Николая Якимова с Александром Левиным в галерее "Борей". СПб, 21.05.05. Часть I.

ОЧЕНЬ ГРУСТНО СТАНОВИТСЯ ОТ НЕКОТОРЫХ ВЕЩЕЙ
Часть I.

Беседа с Александром Левиным получилась непредсказуемо необычной. Потому что это была беседа «на троих» – кроме меня и Александра, в ней принял участие и Николай Якимов. Он и произнес первые слова:

НЯ: Мне вот интересно, смотрите – собрались Анатолий Гуницкий, представитель, в принципе, рок-журналистики; Александр Левин – поэт и представитель жанра «авторская песня»…
АЛ: Авторская песня не в узком жанровом смысле, где три аккорда и определенная задушевность в исполнении, а авторская песня в смысле как бы не скованная ничем, кроме текста, который исполняется.
НЯ: А я, как бы болтаясь между течениями, назвал свой жанр современная камерная песня.
АГ: Я с утра сегодня изучал сайт Александра и могу сказать, что он также занимается журналистикой, и что им написано достаточно много интересных материалов, связанных и с музыкой, и с поэзией, и много еще с чем, так что журналистика в лице Александра тоже присутствует.
АЛ: В моем лице много чего присутствует: и журналистика, и компьютерные учебники в моем лице присутствуют, так что оно все здесь сидит, на этом диване замечательном (беседа наша проистекала в галерее «Борей»), оно сидит все и…
АГ: Тогда есть смысл задать первый вопрос – так кто же вы, мистер Левин?
АЛ: Whо is mister Levin? – «Она утонула…». Здесь я по поводу своих песен и стихов. Я приехал по Колиному приглашению попеть песен и почитать стихов. А вообще-то я зарабатываю, конечно, не этим, на это я трачу деньги, те, которые заработал компьютерными учебниками.
АГ: Много тратите?
АЛ: Ну, приходится тратить – и звукорежиссеру платить, и за выпуск, иногда и музыкантов приглашаю – барабанщика, басиста и так далее. Кому-то что-то приходится платить. Но я не скажу, что это непомерные траты, просто есть приглашенные музыканты и нужно им платить. То есть, чем отличается хобби от дела твоей жизни? Дело твоей жизни тебя кормит… Нет, неправильно. Основное твое занятие, профессия тебя кормит, а дело твоей жизни – это то, на что ты тратишь. Вот так нужно сказать. На стихи я не трачу, на сочинение песен – тоже не трачу, а вот на их уже оформление…
НЯ: А на концерты?
АГ: И часто ли они бывают, эти концерты?
АЛ: Редко бывают. Как вот у Вити Луферова закрылся его «Перекресток» – там была такая достаточно регулярная площадка, раз или два раза в год я там выступал, а теперь сразу все и куда-то…
НЯ: Два раза в год – это максимально?
АЛ: Максимально, чаще не было.
АГ: Чаще не хотелось или просто не было необходимости?
АЛ: Как зовут. Звонят и говорят:
– Выступишь?
– Выступлю, конечно.
НЯ: То есть, два раза в год звонили?
АЛ: Ну, два или раз. Или раз или два. Был еще Центр авторского творчества, авторской песни, теперь его куда-то тоже перевели, с одного места на другое, там я выступал. Какие-то разовые выступления, связанные с поэтической тусовкой, бывают.
НЯ: А в поэтической тусовке тоже с гитарой?
АЛ: По-разному. Если сборный вечер, и все поют и читают, то, чтобы не быть среди них клоуном, я тоже читаю. А когда мой сольный вечер, то я и читаю, и пою. Потому что примерно половина стихов ведь не становится песнями, они по-другому сделаны, у них структура не песенная, поэтому читаешь и поешь.
НЯ: То есть, в студии, на самом деле, проводится больше времени, связанного с песнями, чем в живом исполнении?
АЛ: Вот я заканчиваю писать книжку свою, летом я ее сдаю, осенью она должна выйти. После этого я до следующего января за компьютерную книжку не принимаюсь. У меня свободное время, я сижу над альбомом, аранжировки делаю, а если уже доходит дело до живых записей, то работаю со звукорежиссером, и вот вся эта работа – она проходит во вторую половину года.
АГ: Аранжировки Вы сами делаете?
АЛ: Да. Первый альбом – я делал аранжировку сам, второй – полностью сам, а третий альбом, «UNTERGRUND» – это как бы следы существования моей рок-группы, которая сначала называлась «Левин и дети» – там играли два моих сына, один на клавишах, другой – на соло и ритм-гитаре, и еще там потом появилась жена сына, на гитаре на акустической играла. И вот это то, что мы придумывали вместе.
АГ: То есть, эта группа реально существовала?
АЛ: Она реально существовала, мы немножко выступали, но опять же – некоммерческая музыка, и главное, у нас так сложилось, что у нас не было барабанщика. А это как бы не совсем, не везде и не всегда. А потом, некоторое время еще существовала другая группа, когда Андрюша ушел по своим делам…
НЯ: Андрюша – это сын?
АЛ: Это старший сын, клавишник. И тогда была группа, которая называлась «Биомеханика». Это тоже пару лет мы поработали, в итоге вот то, что мы тогда сделали, вот эти аранжировки, они – в основном, не все, некоторые я дописывал сам – они попали на этот диск, причем музыканты некоторые переигрывали то, что было тогда вчерне написано. Поэтому аранжировки делались совместно. А четвертый диск я опять делаю один и аранжировки опять все делаю сам.
АГ: Некоторые из песен, которые Вы исполняли на концерте, есть в альбоме «UNTERGRUND». Вам приходилось вместе с группой играть их на концерте?
АЛ: Приходилось.
АГ: Но, видимо, нечасто.
АЛ: Нечасто. Потому что эти московские клубы, куда мы попадали, там люди должны двигаться, потанцевать, покушать, а с моими текстами, которые требуют внимания – это, согласитесь, не очень подходило для обстановки, если бы еще хотя бы сидел забойный барабанщик… но его не было, не сложилось, нет у меня организаторских способностей. И не было у меня надежды, что я смогу этим ребятам нормально платить, потому что это на энтузиазме существовать долго не может, а получалось именно так.
АГ: В начале беседы Николай Николаевич Якимов меня обозвал – в общем-то, справедливо – представителем рок-журналистики. Деваться некуда, в самом деле, есть такой грех, довольно старый, но если уж разговор пошел про музыку с приставкой «рок», то было бы любопытно узнать ваши впечатления о том, что происходит с этой самой музыкой, которая «рок», сегодня? В стране? Или в мире?
АЛ: Здесь я боюсь выступать в качестве оценщика, поскольку в какой-то момент я от этих вещей стал абстрагироваться, отходить. То есть…
НЯ: От определения?
АЛ: Нет, я стал меньше слушать музыки, я заметил. В какой-то момент мне что-то стало скучно. Потом я вдруг заметил, что мне страшно не хватает красивых, простых мелодий. В какой-то момент я подсел на Сезарию Эвору. А предыдущий мой любимый человек, у которого были очень интересные мелодии – Том Уэйтс. Но он продолжает, слава богу. Его альбомы какого-то рубежа были для меня не интересны, а потом вдруг опять пошли какие-то вещи, которые я снова могу воспринимать. А что касается наших людей… последним сильным для меня потрясением был альбом «Жилец Вершин». Это потрясающая вещь, конечно, ничего сравнимого для меня после этого не было. Я бывал на концертах «Аукцыона» и Лени Федорова, но такого синтеза такой музыки, такого текста и такой подачи – не было, я считаю, это лучший отечественный диск десятилетия, наверное. На мой взгляд, это самое лучшее, что было. Очень здорово. Ну и вообще «Аукцыон» я люблю. Ну а говорить о современном состоянии я просто некомпетентен.
АГ: В вашем сайте есть материалы, связанные с музыкой, с некоторыми альбомами…
АЛ: Рок для меня – это близкая вещь, потому что кумирами моими были и «Beatles», и «Pink Floyd», и «Genesis», в общем, все, что тогда положено было.
НЯ: А в поэзии?
АЛ: А в поэзии первым ударом по мне был Алик Мирзаян с Бродским. Это то, что мне было наиболее интересно тогда.
НЯ: То есть, связанное с музыкой.
АЛ: Да. Я пока не стал сам писать, я стихов не читал. Я пытался, но меня эта музыкальность уводила, читаешь как бы от рифмы к рифме, в ритмику втягиваешься, а о чем прочел – я понять не мог. Алик Мирзаян попался со своими вещами, про которые не было нигде сказано, что это Бродский, потому что его фамилию тогда нигде нельзя было упоминать. Я – думаю: какой универсальный гений! Какие стихи, какая музыка! Какой голос! Потом выяснилось, что гений был один, а Алик тоже был замечательный и потрясающий, но стихи не его. И вот был такой первый, наверное, толчок.
НЯ: Это семьдесят восьмой, семьдесят девятый год?
АЛ: Я начал писать в семьдесят седьмом стихи, значит, до этого уже был год или два Алик мне известен, причем попалась – как всегда, в те годы – кассета, на которой все называлось Никитин, а там были и Мирзаян, и Бог знает кто, а я-то сначала думал, что это Никитин. Потом страшно разозлился, когда мне сказали, что это не Никитин, а какой-то Мирзаян… Я уже слов наговорил в своем кругу, что это вот такой гений, а это оказался Мирзаян. Да еще и потом – Бродский. Ну, в общем, это все такие смешные детали… На самом деле, для меня сильным ударом был, настоящим – это Заболоцкий. А потом добавился Олейников…
НЯ: То есть, там стихи уже в чистом виде были, без музыкальной поддержки?
АЛ: Да. Первое восприятие было Заболоцкого – какой почти фашистский такой, большевисткий, какой-то жесткий, человеконенавистнический поэт! Первое было… А потом я прочел его второй раз, и увидел, какой это очаровательное, классное кривое зеркало! Зеркало языка, зеркало образности…
АГ: Ну, судя по тому, что я читал и слушал во время концерта, эта линия, которая от Заболоцкого пошла, дала Вам мощный толчок и она до сих пор реализуется в том, что вы делаете.
АЛ: Да, это направление. Знаете, как… Вот девятнадцатый век тяготел к классичности изложения в стихе, к поиску универсального, классического, истинного стиля. Истинной такой красоты в поэзии. А двадцатый век вдруг стал придумывать стиль.
АГ: Всему свое время.
АЛ: Да. Маяковский и так далее – это пошла яркая стилистическая вещь. Причем каждый стиль охватывал какой-то спектр эмоций, который предыдущие стили не охватывали. Вот этот вот кипящий гнев и так далее – этого раньше, до Маяковского было нельзя. И вот эта вот странная ирония, странный стеб такой, который у обереутов – он тоже в старых стилистиках тоже никак не выражался, разве что у Козьмы Пруткова, но то он специфический такой был. И эта эмоциональная область мне была просто близка, поэтому я, видимо, в этой стилистике стал работать, но я совершенно не старался этому следовать, у меня много других вещей, по-другому сделанных, и все эти игры с языком… Мне всё время ставят лыко в строку Хлебникова, но у нас совершенно разный подход к языку. Хлебников копал вглубь, в славянскую, чего-то оттуда вытаскивал, пытался эти древние корни прижить, и в силу этого его тексты были непонятны. Были и остаются. Они претендовали на создание языка. У меня задача другая: я тяну в стихи воду современной речи. Живой, игровой, то, что свойственно многим людям с юмором и чуством языка, это хорошо ложится в иронические, в пародийные стилистики, хорошо работает. Но иногда можно таким способом делать совершенно серьезные, философские тексты. У меня есть один, построенный на перемене начала слова с концом, на отделении, тем не менее, текст важный именно в идеологическом для меня смысле.
НЯ: Но это не игра ради игры?
АЛ: Вот это основное отличие от людей, которые пытаются потом в таком же духе… начитаются, – начинают говорить, мол, «это все легко, мы так тоже можем». У них получается игра ради игры. А это… я считаю, что эти языковые неологизмы, языковые игры, я их… вот то, что мы с Володей Строчковым делаем, – мы их использовали как серьезные поэтические приемы, не менее применимые широко, чем метафора.
НЯ: То есть, направленные на выражение особого рода эмоций?
АЛ: Это особого рода художественный эффект, с помощью которого делать можно разные вещи. Это не комический эффект. Есть же и примеры, когда и лирические стихи, таким образом, написанные, когда глагол используешь в качестве существительного, и он начинает работать. Ну и много и других эффектов побочных. Вот чем, например, мне интересно вот это странное смещение? Вот я беру, например, пишу пародийный текст, я пародирую некоторую стилистику, скажем, в авторской песне, романтику кораблей, пиратов, «уходим навсегда», «огни святого Эльма»… я эту стилистику пародирую тем, что беру нормальный поэтический размер, накат лирический и там, где в строке ставятся на сильном месте главные слова, ставишь как бы так не то слово, не из того вообще стилевого ряда. То есть, как бы обламываешь кайф каждый раз. В каждой строке. Получается вроде бы пародия. Потом берешь, на это пишешь музычку, а музычка превращает это дело, черт побери, из пародии опять в серьезную вещь. Она начинает двоиться, она начинает работать через отрицание. Вот песня на диске «Кудаблин Тудаблин», я был в полной уверенности, что я пародию написал. Но когда я стал эту песню исполнять, я понял, что музыка гораздо в этом смысле пересиливает по энергетике, получается, что люди смеются и в тоже время лирика вся сохраняется. Вот это очень любопытный, странный эффект, и это что-то получается сродни обэриутам, у которых, скажем, «Таракан» – пародийное, смешное, нелепое стихотворение. А на самом деле – очень грустное.
НЯ: Это обнаруживается потом?
АЛ: Для меня это обнаружилось совершенно не сразу.
НЯ: Музыка вскрывает?
АЛ: Это вскрывает музыка, я был как бы… в своей работе я был серьезен, я делал эти вещи, я из разных областей вставлял эти слова… Вставишь какую-нибудь комическую штуку и смотришь на крепость этой вот стилистики, этой лирической баллады. Выдержит она? И вот она выдерживает, и с помощью музыки она выдерживает все.
НЯ: То есть, это доказательство правильности приема.
АЛ: Да я не знаю, доказательство это или не доказательство того, что человек может черпать лирику из разных вещей, и что комизм некоторый, и пародийность могут фокусировать этот эффект.
НЯ: То есть, музыка как бы дала этому тексту другую жизнь…
АЛ: Да, другую. И причем были всякие разговоры с людьми, которые читали сначала текст, и как бы их поражает, что из этого получается с музыкой. Не ругаются, а удивляются тому, что все теперь получилось как бы совсем по-другому.
НЯ: А когда пишется музыка на стихи Строчкова? Это другой случай?
АЛ: Другой. Там немножко больше у меня свободы.
НЯ: А посыл?
АЛ: Когда родственная какая-то вещь… У Володи – длинные стихи, а у меня критерий – в песне должен быть сюжет внутренний, четко прослеженный ход, который идет от начала к концу. Фабула может быть любая. Некий сквозной ход. Чего совершенно нет у Бродского, когда он накручивает, накручивает без конца одно и тоже, и можно в любом месте это прервать. У Володи тоже есть такие тексты, и вот иногда я прочел глазами – ничего, а потом слышу, как Володя читает – оп! Вот он прочел, и я услышал, и тогда вот понимаю, что, наверное, я сделаю музыку. Но это бывает не очень часто. Где-то десяток песен всего.
АГ: Вот я прочел в Вашем сайте по поводу сочетания свободного стиха и музыки. Вы
считаете, что это сочетание невозможно?
АЛ: Как система – да. Но отдельные выстрелы гениальности возможны, просто я не видел. Я знаю, как это делают композиторы-классики, они же тексты не слышат, для них это материал.
АГ: Кого вы имеете в виду?
АЛ: Множество людей. Которые пишут современные оперы. Просто в любом месте режется строка, где это композитору нужно, сколько угодно раз повторяется и ломается строфика, композитор делает из прозаических кусков, из верлибра свой размер. Как будто бы поэт эти строчки просто так поставил. Меня этот вариант не устраивает. А делать адекватно из верлибра ритмику музыкальную, это означает найти какой-то такой ход… я считаю, что, все-таки, песня и стихи, это должно быть нечто такое, что можно запомнить, а как верлибр не запоминается, так и это не запоминается, но в виде какого-то гениального прорыва это возможно.
АГ: Есть же еще и ритм, не только в рифмах дело.
АЛ: Ритм – это мощный фактор запоминания, видимо, ничего с этим не поделаешь. Так что я не знаю таких примеров, видимо, они есть, но мне они неизвестны.

(продолжение см. www.asia-plus.ru/cgi-bin/events.cgi?id=269)